Солнечное дитя (sunny_kid) wrote,
Солнечное дитя
sunny_kid

Categories:

"Роль" (1)


Ayako Tsuge

Занималось холодное серое утро, обычное для этого времени года. Дымок поднимался над чашкой кофе. Чашка была красивая, белая, тонкая, почти кружевная, кофе в ней – черный, уплотнял своей чернотой изящество фарфора, оттенял и подчеркивал его лёгкость. В общем, они находились в гармонии.

Чашка стояла на круглом столике (нынче таких уж и не делают), столик – у окна, а окно обрамляло скаты крыш, сбегавших друг за другом к набережной: словно черно-белые клавиши рояля в тональности ре-бемоль-минор звучали друг за другом – сверху вниз, сверху вниз, как ливень, как гамма, как быстро бегущие пальцы…

Анна Вольдемаровна взяла чашку. И если вы подумали, что она была музыкантша, то нет – она была актриса.

Анна Вольдемаровна Менах жила свою жизнь хорошо и полно. Заслуженная артистка, всенародная любимица, одна из последних представителей актёрской династии Менах (был ещё брат, но он подвизался на сериалах и скорее портил репутацию династии, чем был её опорой), да и действительно талантливая, одарённая, 65-летняя Анна Вольдемаровна, придирчиво рассматривая свою жизнь, не могла бы пожаловаться на неё. Были в её творческой биографии и падения, и взлёты, было много удачных ролей и несколько – очень известных. Не обошли её, как всякого истинно талантливого человека, муки творческого бессилия, но в целом это была биография человека на своём месте. И никто, рассмотрев эту биографию так же пристально, как сама Анна Вольдемаровна, всё равно не смог бы сказать иного.

…Однако же – смог.

Анна Вольдемаровна брезгливо коснулась пальцами обложки обзорного еженедельника «Твой Город». Разделы в нём назывались незамысловато: «Твой ресторан», «Твой клуб», «Твой театр», «Твоя книга»  - и в каждом из них предлагалось что-нибудь на выбор, а что-нибудь препарировалось и показывалось во всей его приглядной красе. Никогда Анна Вольдемаровна не утруждала себя чтением подобной «литературы» - к чему? Она сама была – богема, и могла лично составлять списки лучших ресторанов, театров, выставок и клубов, которые были в городе. Правда как интеллигентный человек советской закалки по клубам она не ходила, да и возраст… не в том суть. Анна Вольдемаровна шевельнула пальцами, пролистывая страницы, и растопырила их, удерживая журнал открытым недалеко от конца. Бесстыдно ухмыляясь, смотрел на неё с белой глянцевитой бумаги заголовок, набранный капс локом, кеглем эдак семидесятым, не меньше: «КРИЗИС БЕСЦЕННОЙ – ИЛИ РЕЖИССЁРСКАЯ ЗАДУМКА?» Буквы стояли впритирку друг к другу, заполняя собой всю левую полосу, и Анна Вольдемаровна как одарённая актриса, привыкшая во всём считывать образ или его начало, видела за ними молодое и наглое лицо нового колумниста, появившегося в журнале полгода назад, Козлова С.К. Она не была с ним знакома, но он представлялся ей именно таким – молодым и наглым, с налётом вызывающей провинциальности в его кричащих заголовках – как будто он писал не обзоры о театральных ролях, спектаклях, и людях, до некоторой степени держащих на своих плечах понятие «культура», а пошлые статьи для желтушных страниц, которыми выстланы точно кошачьи туалеты прилавки утренних ларьков.

Собственно говоря, в её жизни было много критикующих статей. И никогда они особенно не задевали её. А вот эта задела, царапнула одной-единственной фразой. Прочитав статью с вечера, Анна Вольдемаровна не придала значения лёгкой досаде, как не придала бы значения небольшой царапине на руке, однако, встав на утро, она обнаружила, что досада разрослось в недоумение, а после – в резкую неприязнь, и что фраза, так неприятно царапнувшая её вчера, продолжает преследовать, от чего у неё совершенно испортилось настроение, и завтрак, состоявший из свежего кофе, молока, и гренок с клубничным вареньем, показался безвкусным.

Это была даже не фраза, а словосочетание. Вот же оно, вот... В третьем абзаце второго раздела, в той части, где после обзора спектакля давались характеристики актёрам, беглый взгляд Анны Вольдемаровны снова споткнулся о слова «бытовая актриса». Отмечая несомненные достоинства спектакля «Маргарита Бесценная», автор всё же упоминал два момента. Во-первых, он считал, что экстраординарные приёмы, к которым прибегнул режиссёр Свиязин, заставляя, например, зрителей всё первое отделение бегать между кулисами, а во втором отделении – актёров сидеть прямо посреди зрительного зала и взаимодействовать друг с другом через головы запыхавшихся, но несколько освежённых антрактом зрителей, - так вот, Козлов С.К. считал, что эти, «безусловно интересные и новаторские приёмы, вносившие в спектакль современные нотки интерактивности, в то же время могли бы свидетельствовать о некотором бессилии режиссёра, которому для того, чтобы втянуть зрителей в происходящее, пришлось использовать столь грубые и открытые приёмы вместо тонких мизансцен, игры света, предметов и таланта актёров». И тут-то Козлов С.К. переходил к «во-вторых». Булгаков – говорил он (а «Бесценная Маргарита» представляла собой спектакль по мотивам «Мастера и Маргариты» Булгакова и ещё нескольких его произведений, органичных своим советским бытом в условиях несколько мистического повествования) при всей его бытовой органичности, при любви к мелочам, обрисовывавшим эпоху столь подробно, до таких крайностей, что это уже становилось даже смешным и выпирало сатирой, всё же не бытовой, но драматический – если не сказать – трагедийный писатель. Происходящее с его персонажами – личный катарсис каждого, к которому Михаил Афанасьевич подводит читателя как бы незаметно, но сам катарсис нельзя не увидеть, как нельзя его избежать герою. «И с этой точки зрения, – писал Козлов С.К.,  – в подобном спектакле необходим актёр, способный начать с повседневности, но суметь очень быстро раскрутить пружину трагедии в себе и зрителе, доведя всех присутствующих до наивысшей точки… А известная всем Менах А.В. – по мнению Козлова С.К. – прекрасная, но бытовая актриса. Она хороша в создании полного правдоподобия происходящего. Но катарсиса у неё никогда не получалось, не вышло и на этот раз. И очень жаль, ибо «Маргарита Бесценная» была поставлена, как антреприза лично для Менах, в то время как несколько окружающих актеров, предназначенные ей в статисты, играют порой более многообещающе и тоньше, чем сама Анна Вольдемаровна (с бесконечным и безусловным уважением к стареющей артистке…)»

Подумать только. Бытовая актриса. Стареющая артистка.

Анна Вольдемаровна повернула голову – в большом зеркале с серебряной витой рамой отразилось её умное, харизматичное лицо с чуть выпирающей нижней губой. «Лицо обещает больше, чем актриса может дать», – вдруг подумала она, внезапно рассердившись, развернулась к зеркалу полностью и стала пристально осматривать себя с ног до головы. Изящный поворот, нога на ногу, белый холщовый домашний костюм – брюки и блуза с широкими рукавами, черная вязаная шаль на плечах …Лиля Брик в «Серебряном подносе Серебряного века» - разве не была она драматичной фигурой? Разве плохо, бытовО была рассказана её история? Женщина, сама подсунувшая чемодан своего возлюбленного револьвер, чтобы в поездке он покончил жизнь самоубийством… серебряный тонкий обруч на шее с голубой каплей аквамарина, в пару к такому же кольцу, шея ещё вовсе не постаревшая – как-то удалось сохранить, может, генетика, мама тоже долго выглядела молодой – и руки, и шея …а Далила в «Самсоновой ветви»? Ветхозаветная история была трудна и в то же время глубоко органична современному миру. Далила умерла, между прочим,– от мук совести кинулась на копья стражников после того, как Самсон погиб под колоннами разрушенного дворца у неё на глазах… густые белые волосы, подстриженные в аккуратное каре, морщины вокруг губ, сеть «гусиных лапок» около серых, широко расставленных глаз – что ж, морщины. Это карта её опыта, её мудрости, её жизни. …Катерина в «Грозе», спустя пять лет – в той же «Грозе» - но Варвара, новое прочтение, новый образ… А сколько вообще было переиграно Чехова, Островского, Гоголя, сколько современных хороших пьес. Самая запомнившаяся была «Маленький барабанщик» - про мальчика-сироту и женщину, встречающую его на улице и приводящую к себе домой. Такой был спектакль – аж сердце не выдерживало. Но она была профессионал, она могла сыграть что угодно и как угодно достоверно, и это получалось хорошо, поэтому она умела успокаивать сердце, хотя пьеса поразила её тогда очень… Отхлестать бы этого Козлова свёрнутым в трубку журналом по глупому наглому лицу. Анна Вольдемаровна усмехнулась от неожиданности, до такой степени нелепа была эта кровожадная картина.



В дверном замке застучало, завозилось, входная дверь открылась, и в неё бочком втиснулся полноватый высокий мужчина с седеющими усиками и потной лысиной. На носу его сидели очки в стальной оправе, в руках были сложенный зонтик и небольшой пакет. Пакет он положил на тумбу, стоявшую в прихожей, зонтик открыл для того чтобы поставить его сушиться. Однако тут обнаружилось две несуразности сразу – зонтик был сухой, а кроме того он занял весь коридор от стенки до стенки, так что встал почти в распор, и теперь мужчина с трудом поворачивался, а уж наклониться, чтобы снять ботинки, он уже и вовсе бы не мог. Потоптавшись немного на месте, мужчина сложил зонтик обратно и поставил рядом с тумбой, прислонив его к стене. Тяжко вздохнув, он грузно опустился на тумбу, придавив спиной пакет – в пакете что-то жалобно хрустнуло. Ещё раз тяжко вздохнув, мужчина принялся расстёгивать пуговицы куртки. На самой нижней пуговице пальцы его остановились и как бы задумались, так как и сам мужчина задумался, вперив взгляд поверх тонкой оправы в светлый проём двери. Так он сидел некоторое время, сутулясь всё больше и больше, глядя в сияющий прямоугольник и как бы потихонечку сползая с тумбы, пока свет из проёма не был заслонен тёмной фигурой. Мужчина вздрогнул, выпрямился и мелко-мелко заморгал, поправляя очки. Анна Вольдемаровна, которая из комнаты услышала, как открывается входная дверь, стояла в проёме и глядела на мужа, похлопывая себя по ляжке свернутым в трубку журналом.

- Ботинки, - кратко сказала она.

Мужчина посмотрел вниз и обнаружил, что пока он сидел на тумбе, с его добротных зимних ботинок 47-ого размера здорово натекло на паркет.

- Сейчас-сейчас, - суетливо сказал он и, нагнувшись, принялся развязывать шнурки. Полурасстёгнутая куртка мешала ему, впиваясь краями воротника в жирные щёки и пузырясь подмышками, на одном ботинке шнурок вместо того, чтобы развязаться, затянулся в хитрый узел, дёрганье за который затягивало его всё туже, с лысины стекали капли пота, а очки съехали на самый кончик носа. Мужчина пыхтел, сражаясь с одеждой. Анна Вольдемаровна развернулась и пошла обратно в комнату.

- Анечка, я сейчас всё уберу, - тонким голосом крикнул мужчина. Вслед за этими словами послышался грохот, и мужчина взвизгнул как заяц. Вернувшаяся в коридор Анна Вольдемаровна с любопытством и некоторой жалостью во взгляде наблюдала, как её муж растерянно потирает щёку, совсем уж перекосив очки, а на полу, в грязной луже, валяется зонт, который, падая, и задел Карлушу, треснув его со всей дури по лицу и припечатав лысину.

Не зная, то ли ей плакать, то ли смеяться – впрочем, как и всегда – Анна Вольдемаровна принесла из туалета тряпку и кинула её под ноги Карлуше. Тот сидел, утирая лицо платком.

Карлуша принципиально не носил костюмов, а брюки выбирал исключительно мешковатые и с гармошкой у самого края ботинка, но как наследник интеллигентной семьи, всегда имел при себе синий или лиловый носовой платок, который держал, за неимением пиджака, во внутреннем кармане куртки или в заднем кармане брюк. На случай чьих-нибудь похорон у него имелось несколько абсолютно чёрных платков.

- Ты клоун. Безнадёжный клоун, – со вздохом сказала Анна Вольдемаровна, глядя на то, как Карлуша возобновляет борьбу со шнурками. – Просто удивительно, как такой глубокий в произведениях ум может сидеть в таком нелепом теле. Где батон?
Карлуша стянул ботинки и поставил их на тряпку.

 - Белинский, между прочим, говорят, выпивал и страдал геморроем, что не помешало ему стать светочем своего времени, - поправляя очки и принимаясь за последнюю пуговицу куртки, спокойно сказал он. - Ты, Аня, должна уметь видеть глубже, чем остальные, это же твоя работа – наблюдать людей и делать о них нетривиальные выводы.

- Меня каждый раз поражает несоответствие. Может, поэтому я и вышла за тебя? День за днём видеть перед собой такой парадокс – заставляет переоценивать реальность. Хочешь не хочешь, а поверишь в абсурдность устройства мира. Кстати, наблюдать людей – это и твоя работа. Так где батон?

К этому моменту Карлуша уже благополучно разделся, куртка устроилась на вешалке для верхней одежды, зонт был водворён в зонтичницу, притаившуюся в углу, ботинки мирно стояли на тряпке, и только грязные, подсыхающие разводы, глубокая вмятина от Карлушиного веса на податливом сиденье тумбы да чуть помятый пакет напоминали о недавней борьбе. Наклонившись, Карлуша взял пакет и протянул его Анне Вольдемаровне. В пакете лежал сломанный напополам, мятый и перекошенный французский батон с чесноком и провансальскими травами. Анна Вольдемаровна покачала головой и пошла на кухню. Карлуша двинулся за ней.

Если Анна Вольдемаровна всем другим помещениям в доме предпочитала гостиную, то любимой Карлушиной «комнатой» была именно кухня. Здесь, кроме обычного кухонного гарнитура, овального стола со свисающей скатертью и шестью стульями вокруг и набора кухонных принадлежностей вроде духовки, холодильника, микроволновки, посудомоечной машины и других, стоял вдоль стены низкий обитый зелёным шёлком диван. Золотились витые подлокотники из отполированного дубового массива и живописные подушки со шнурами, в полоску, с оборочками, со строгим тёмным кантом и вышитые руками самого Карлуши уютно громоздились на шелковистом зелёном теле. Рядом с диваном примостился кофейный столик, заваленный материалами, потребными Карлуше для его работы – газеты, тома старинных книг, взятых в библиотеке (интернета Карлуша не признавал), справочники, художественная литература различных интересных авторов, блокноты с выписками, стайка разномастных ручек… в общем, всё, что помогало писателю на предварительном этапе сбора материалов – а сейчас у Карлуши был именно такой этап. Материалов было так много, что часть из них плавно перетекла на диван, распластавшись по подушкам, а часть уснащала пол вокруг столика.
Карлуша со вздохом облегчения опустился на диван и зарылся в свои подушки. Здесь его полное неловкое тело чувствовало себя привольно и хорошо, точно рыба, нелепо скачущая на земле, наконец, попала обратно в воду, где стала стремительной и лёгкой. Вяло протянув руку, Карлуша взял ближайший к нему блокнот и погрузился в инспекцию своих вчерашних записей.

Тем временем Анна Вольдемаровна достала разделочную доску и принялась спасать остатки батона. Она нарезала его на кругляшки, намазала маслом и разложила на некоторые из кругляшков икру, а на некоторые – красную рыбу. Далее пришёл черёд чайника, который был водворён на плиту, затем из холодильника появились кастрюлька с овсяной кашей и молоко. Овсяную кашу Анна Вольдемаровна разложила по тарелкам и поставила в микроволновку разогреваться, а молоко налила в небольшой серебристый молочник, стоявший рядом с кофейником из того же сервиза, заварочным чайником, подставкой под столовые приборы и керамической фигуркой сойки высотой сантиметров в десять. Через некоторое время был готов и кофе, который затем перелили в кофейник. Всё это гастрономическое великолепие Анна Вольдемаровна расставила на столе, разложила приборы и салфетки и села за стол. Под локоть попался злополучный журнал. Анна Вольдемаровна вздрогнула и решительно направилась к мусорке.

- Анечка, что ты там выкидываешь?.. – забормотал Карлуша, не отрываясь от записей и чиркая ручкой в блокноте, –  я не уверен, что успел прочесть… Что это, а? – он поднял голову и близоруко взглянул на Анну Вольдемаровну поверх очков.

- Ничего интересного, поверь мне, - раздражённо ответила Анна Вольдемаровна, отходя от мусорки и пихая журнал поверх блокнота Карлуши – Вот, сам посмотри. «Твой город», что тебе тут может быть интересного?

- Ах, этот, да-да. Ну, его я уже прочёл вчера днём. Действительно, можешь выкидывать, –  отозвался Карлуша, осмотрев журнал. – Ну, завтракать? Ты будешь? – и он, выпростав своё тело из тёплых диванных подушек, переместился за стол.



- ...И что? Читал? – резко спросила Анна Вольдемаровна минут через десять после молчаливого жевания и просьб передать друг другу варенье.

- А? Что? - рассеянно спросил Карлуша.

- Журнал, журнал, я спрашиваю – читал? Как тебе?

- А, журнал, - Карлуша старательно жевал бутерброд с рыбой, в уголках рта притаились крошки батона, - да, прочел. Ничего особенного. Впрочем, кажется, приезжает Каменецкий – можно сходить на концерт.

- Ах ты, господи, да не о том я! Статью читал? Про спектакль! – крикнула Анна Вольдемаровна и локтем двинула чашку с чаем, стоявшую на самом краю. Чашка покачнулась, балансируя, и, упав, разбилась вдребезги – волна чая окатила холщовые брюки. Анна Вольдемаровна зашипела, схватила салфетку и начала вытирать то, что не успело впитаться в ткань.

- Между прочим, эту чашку подарила твоя мама. Сервиз, немецкий фарфор, пять лет назад на годовщину свадьбы, - Карлуша поднес ко рту четвертый бутерброд. – Не расстраивайся, у нас еще пять таких же. Про спектакль тоже читал, конечно. Не самая приятная рецензия. Но, по-моему, и беззубая, - пишет он так себе, этот Козлов, сплошные штампы, никакой оригинальности.

- Да какая разница, что он пишет про спектакль?! Про меня, про меня он пишет – ты читал? Хам, хам, хам! Стареющая артистка, Карлуша! Стареющая артистка! Бытовая актриса!

 - Господи, из-за такой ерунды, Анечка… Так разнервничаться. Ну, я не знаю. И хуже бывало писали. А что пишут о Лене, Катюше, что о Мазутине в прошлом месяце. Такое время, сплошной пиар и отсутствие совести. Да ведь ничего страшного-то он и не написал – ну про возраст. Так ты и не девочка, моя дорогая.

Анна Вольдемаровна сидела, опустив голову на кисти рук.

- Да хрен с ним, с возрастом, - вдруг зло сказала она и посмотрела прямо на Карлушу. – Бытовая актриса. Ну, вот скажи, что он, разве прав?

Карлуша подцепил пальцами последний кусок рыбы, сунул его в рот и, вытирая руки салфеткой, начал выбираться из-за стола.
- Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть качественным костяком. Ни из одного твоего спектакля тебя нельзя убрать, и ты это знаешь. И перестань обращать внимание на всякую ерунду. – с этими словами Карлуша улегся обратно на диван, последние слова доносились уже из-за его блокнота.

Обессиленно вздохнув, Анна Вольдемаровна принялась подметать пол.
Tags: о том как я пыталась быть писателем
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments