Солнечное дитя (sunny_kid) wrote,
Солнечное дитя
sunny_kid

Categories:

"Роль" (3).


Се Мин-Чжан

Ивачёв сидел у приоткрытого окна и курил в щель. Дым все время заносило обратно, и он то и дело начинал нелепо махать рукой, пытаясь направить его наружу. Его острый слух уловил шаги в коридоре, и за секунду до стука Михаил Палыч неистребимым чутьём главрежа понял, что за дверью стоит Анна Вольдемаровна Менах. Ивачёв выкинул бычок и поспешно закрыл раму, одновременно слезая с подоконника и ввинчиваясь в кресло за столом. Анна Вольдемаровна постучала.

- Входи, Аня, входи, - надтреснутым голосом крикнул он, раскрывая бухгалтерскую отчётность.
Анна Вольдемаровна вошла в кабинет главрежа, чувствуя себя абсолютно свободно – она проработала в этом театре больше 30 лет и знала Ивачева как облупленного, а к его кабинету не испытывала ни малейшего пиетета, в отличие от многих молодых коллег. Сев в желтое икеевское кресло, она молча уставилась на него, с любопытством наблюдая, как он возит высохшей рукой, напоминающей куриную лапку в пигментных пятнах, по страницам отчётности. В чём-то Ивачев был похож на Карлушу, но ещё хуже – он не признавал не только Интернет, но  и компьютер как таковой, и каждый месяц бухгалтерия должна была мучиться, подбивая его записи в электронные бланки. Она продолжала молчать. Наконец Ивачёв не выдержал.

- Я знаю, что ты мастер театральных пауз – я сам тебя им научил. Не морочь голову! Что тебе надо?

Анна Вольдемаровна так же молча положила перед ним рукопись. Никакая это была, разумеется, не рукопись, но сценарии спектаклей и распечатки пьес традиционно продолжали так называть. И сейчас перед Ивачевым лежала «рукопись» «Чёрных дыр».

- Времени зря не теряешь, - насмешливо протянул он. – Что всегда ценил в тебе, Аня, так это то, что ты сразу на коня и в бой, без обходных.

Анна Вольдемаровна всё ещё молчала. Она не рассчитывала на быстрый эффект – а вообще говоря, она и сама толком не знала, на что она рассчитывала, когда шла сюда, в такой знакомый и родной кабинет главрежа, с оторванными по верхнему краю обоями и трещинами на потолке, которые Михаил Палыч не давал закрашивать и подклеивать. Здесь почти всё оставалось без изменений в течение 30 лет, только её теперь хотели выкинуть из этого налаженного круга театральной жизни, и заменить другой – и это понимали все. И поэтому, когда Анна Вольдемаровна сразу после собрания твёрдым шагом прошла в гримёрку к Ане Лобазиной и любезно попросила ту показать роль, Аня не сопротивляясь и не спрашивая, каким образом прима узнала о том, что роль уже у неё, протянула пачку скреплённых листов.

-А что, собственно говоря, ты хотела? – едко спросил Ивачёв. – Мне смену растить надо, понимаешь ты? На тебе свет клином не сошёлся! - завизжал он, перейдя на крик, и треснул рукой по тетради – думаешь, ты одна такая? Незаменимая? Великая? Гениальная? Сколько можно на тебе репертуар держать, а? Все спектакли на тебе, да на Евлагине, это что, хорошо, думаешь? Вы актеры, все на один лад скроены, сшиты одинаково, дальше своего носа, самих себя не видите. Я, я, я! Вот ваш смысл жизни, нутро ваше, больше нет ничего. А я режиссер, я – ваш кукловод, Аня. Ясно? Я решаю, какой кукле на сцену выходить, а какой уйти, и как я решу, так и будет. Потому что я вижу вас всех сразу, а вы – каждый только сам себя. Поэтому – свободна. И больше под нос мне не суй эти бумажки. Не довольна чем – государство тебе пенсию определит.

И он, продолжая ворчать, как старый пёс, всё тише и тише, начал опускаться в своё кресло, склонив сморщенную голову к бухгалтерским книгам и беря в свою куриную лапку гелевую ручку.

Однако Анна Вольдемаровна не спешила уходить. Взрыв Ивачева вовсе не напугал её. Это всё была пена, эмоциональный шлак, как она для себя это определяла. Ивачев был вздорный въедливый старик, как когда-то он был скандальный и истеричный мужчина, но, во-первых, он был уверенно талантлив, за что лично Анна Вольдемаровна прощала ему многое, а во-вторых, если бы она бледнела от каждого окрика в своей жизни, она бы давно лежала в гробу. Ивачев облаял её, как облаял бы любого, кто посмел вмешаться в его режиссёрские и управленческие решения. Цель этой атаки была избавиться от мешающего фактора, а что там был за фактор – тупой ли актёр, сантехник ЖЭКа, надоедливая бухгалтерша, мешающая размышлять над очередной постановкой – дело десятое. И хотя сказал Ивачев ту правду, которая давно исподволь грызла Анну Вольдемаровну, сейчас она была сосредоточена на другом, совершенно другом вопросе, который крутился у неё в голове с того момента, когда она услышала название пьесы.

- Миша, - сказала она, задумчиво подперев голову левой рукой и постукивая пальцами правой по первой странице рукописи, - Миша, а ведь я просила у тебя эту роль. Мы же обсуждали её пять месяцев назад, вот прямо здесь, у тебя в кабинете, помнишь? Ведь это была моя идея, поставить «Черные дыры» у нас, я тебе как собачонка принесла эту пьесу в зубах. А теперь в ней будет играть Лобазина? А меня – на задворки?

- Какие задворки? «Шёлковые снасти» отличная пьеса – и тебе прекрасно подходит, - покосился на неё Ивачев, вновь оторвавшись от бухгалтерии.

- «Шёлковые снасти» сухая, ни о чем. С чего ты вообще о ней задумался? Почему меня не спросил для начала – что я думаю по этому поводу?

- Ну вот опять – «я», «я», «я», - добродушно проворчал Ивачев, откидываясь на спинку кресла – «Шёлковые снасти» почему сухая? Там прекрасная Роза. Как на тебя сшита роль ведь, да весь спектакль – твой. Я давно тебя вижу Розой.

- Не заговаривай мне зубы! «Прекрасная Роза» - передразнила она его, сморщившись, – не хочу Розу, хочу играть Исико-сан в «Черных дырах», мне неинтересны «Шёлковые снасти», точка. Драматургия – элементарная, кроме Розы и Печерева остальные персонажи никакие, она проста, как три копейки, а характеров таких я переиграла массу – мне скучно, Миша. Исико-сан сложнее, глубже, сама пьеса интереснее во много раз, разве ты сам этого не видишь? Не верю, что не видишь.

- Почему же, вижу, – согласился с ней главреж, покусывая кончик ручки и пристально глядя на неё. – И считаю, что Аня Лобазина прекрасно с ней справится. Девочке надо расти, развивать себя.

- А мне? Мне не надо что ли развивать себя? – зашипела Анна Вольдемаровна, лицо её исказилось, она потеряла всякое самообладание, – этой соплюхе надо, а мне 65 и всё, на свалку пора? Можно сидеть на одном месте? Ты же знаешь, что это – актерская смерть, Миша!

Ивачёв вздохнул и поправил на столе ножницы, положив их строго перпендкулярно маркерам.

- Послушай меня, пожалуйста, – голос его был мягок, весь обычный напор исчез, – Исико-сан не для тебя. Возможно, Роза – повторение пройденного, но это твой потолок, большего ты на сцене дать не способна.  Может быть, могла бы, если бы тебе сейчас было поменьше лет, и мы тут извернулись бы и прыгнули выше головы. Но это страшное эмоциональное напряжение. Я не могу тратить столько сил  времени на эксперимент, который с большой долей вероятности кончится неудачей или будет не так силён, как мне бы хотелось. И я не могу себе позволить проводить такие эксперименты с тобой. И не хочу. Потому что ты настоящее театра, а Лобазина – его будущее. Лобазина очень талантливая девочка, работа над ролью поднимет её ещё на ступеньку выше того, что она может сейчас. А тебя сломает. Исико-сан – это великая роль или может стать великой – ты знаешь, я  не люблю такие слова, но тут без них не обойтись. И сыграть её может только великая актриса. Или – способная стать такой. Я ценю тебя, люблю тебя, как отец свою дочь – я тебя вырастил, в конце концов. Но поэтому я и имею право сказать прямо – ты талантливая, но не великая. Не выдающаяся.  Твой успех за эти годы, слава, популярность, твои роли, рецензии – все это благополучное сочетание команды, упорной работы и твоих способностей. Но не уровня твоего таланта. Поэтому, Аня, пожалуйста, иди. Я не дам тебе играть Исико. Хочешь брать Розу – бери. Не хочешь – у тебя есть возможность в течение двух дней выбрать любую другую пьесу и принести мне – обсудим замену. Но про «Чёрные дыры» забудь. Я был достаточно откровенен? Можно мне теперь заняться, наконец, цифрами – голос его стал привычно едким.

Анна Вольдемаровна встала и медленно пошла к двери. У выхода она обернулась.

- Новую игрушку себе нашёл. А я? Как же я? – и вышла. Рукопись «Чёрных дыр» осталась на столе.
Tags: о том как я пыталась быть писателем
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments