Солнечное дитя (sunny_kid) wrote,
Солнечное дитя
sunny_kid

Categories:

"Кролик Джоджо", Тайка Вайтити, 2019 г.

В массовом сознании человечества XX века есть несколько тем, на которых лежит гнет пафосного запрета - на них нельзя говорить, кроме как с посыпанием головы пеплом или с уважительной минутой трагического молчания, слишком тяжелым оказался некоторый опыт. Одна из таких тем - гитлеровская Германия, Гитлер, Холокост, нацисты, фашизм, спасение евреев, немцы, снова Гитлер... в общем, все, что связано с Германией между 1932-м и 1945-м гг. Среди фильмов, снятых на эту тему, много трагичных, огромное количество военных, довольно много талантливых и несколько гениальных, но до недавнего времени среди них совершенно не наблюдалось комедий ("Гитлер капут", как узкоизвестный в России и провалившийся - не в счет). Даже фильм Тарантино "Бесславные ублюдки" нельзя считать комедией, это скорее фантасмагория, да и снят он совершенно не комедийно. К тому же Тарантино можно все. Но не такое это оказалось "можно", чтобы принять и понять "Кролика Джоджо" новозеландского режиссера Тайки Вайтити, известного в народе "Реальными Упырями".



Вообще стиль Вайтити - это дурачество. Его юмор как бы простой, как бы слегка быдловатый, как бы весьма поверхностный и несколько даже неуклюжий, использующий грубые сравнения, крупные мазки, штампованно выпяченные черты героев, но на самом деле его стиль - тончайшая клоунада, которая только выглядит грубой, на поверку же соткана из множества нюансов. Это та самая забытая клоунада в стиле лучших - Никулина, Карандаша, Асисяя, так смешивших нас дурацкими падениями и искренними улыбками, хотя какой юмор может быть низкопробнее, чем торт в лицо? Даже юмор ниже пояса не считается таким грубым - там ведь уже надо придумывать аллегории, а торт в лицо - это просто торт в лицо. И люди, укушенные псевдо-образованием, интеллектуально кривятся - мол, раньше это было смешно, а сейчас давайте что-нибудь поумнее. Однако Вайтити создает клоунаду современную, густо замешанную на знакомых нам персонажах, ситуациях и проблемах, так что его торты не раздражают - до тех пор, пока он не попытался смешать фарс и трагедию.
"Кролик Джоджо" был принят по-разному. А правду сказать, на половину плохо. Прошедший почти незаметно среди массового зрителя по сравнению с его более нашумевшими товарищами по "Оскару", он резко разделил аудиторию на две части - половину зрителей молчаливо вывернув наизнанку, а другую половину оставив в недоумении. Естественно, та половина, что осталась в недоумении, не смогла молчать, поэтому интернет наполнился плохими отзывами на тему: "Как можно смеяться на такие темы?" и "Низкопробный, поверхностный юмор, фильм ни о чем, зачем вообще это было снято, отруби себе руки". Я принадлежу к первой половине, так что напишу о том, почему "Кролик Джоджо" - самый талантливый фильм ушедшего десятилетия.

И прежде, чем переходить к серьезным вещам, скажу одну несерьезную: совершенно очаровательно Вайтити играет с жанровыми клише, например, в сцене обнаружения Эльзы. Джоджо пугается девочки на чердаке, принимая ее за привидение своей умершей сестры Инги и бежит от нее вниз по лестнице прячясь в прихожей. Он испуганно смотрит наверх, и видит, как появляется грязная рука "привидения", как она неотвратимо и одновременно игриво проходится пальцами по периллам, мол, раз-два, я поймаю тебя. Эта вставка была у меня записана отдельно, но в итоге в рецензию не вошла, так что я перенесла ее сюда, просто потому, что это и правда достойно упоминания. А теперь к фильму.

Фильм начинается, как классическая комедия - перед нами десятилетний мальчик, у которого есть воображаемый друг. И этот друг - Адольф Гитлер. А мальчик - немецкий пацан, который живет в Берлине в 1944-м году. Само по себе начало сразу раскалывает восприятие на две противоположные части. Обаятельный Тайка в роли Гитлера, который и сам ведет себя, как десятилетний ребенок, это очень смешно. Но нацисткая Германия и Адольф Гитлер - нет. Вайтити здесь использовал прекрасный прием - воображение героя, который, будучи десятилетним мальчиком, может придумать себе все, что угодно, и, собственно, лучшего друга Гитлера, почему бы и нет? А кино, используя свои средства, может показать все, что угодно - в том числе, и мальчика, и его воображаемого друга Гитлера, который ест запеченных единорогов прямо в столовой или выпрыгивает рыбкой в окно, а затем входит в двери, потому что а) это кино и б) это воображение мальчика. Так что тут становится вдвойне можно вообще все. Любой угар, любой фарс, любое отсутствие логики.
Именно фигура Гитлера стала катализатором для споров и резкого отторжения фильма у части аудитории, но давайте посмотрим - кто и что здесь эта фигура? В самом начале фильма мы видим, как воображаемый друг Гитлер уговаривает Джоджо не сомневаться в себе. Мальчик хочет быть настоящим нацистом, хочет признания сверстников, но его, видимо, дразнят - иначе чего бы он так переживал? Однако воображаемый Гитлер опровергает все сомнения героя и убеждает того, что он самый что ни на есть настоящий нацист, герой и никто над ним не смеется. Если убрать отсюда всю нагрузку темой нацизма, то мы видим перед собой ребенка, который переживает из-за того, что в детской тусовке, в которой приняты какие-то критерии крутизны, его не принимают, потому что он этим критериям не совсем соответствует. Эта история очень характерна для пубертата и начинается она как раз где-то лет в 9-10. И точно так же дети сами себя убежают, что они все-таки достойны. Так что в данном случае нацизм и нацисты выступают критерием крутизны для десятилетки, который пока не понимает ничего из происходящего вокруг, как понимаем мы взрослые. Он не знает и не видит трагизма, от трагизма его защищают возраст и мать, обыденная привычная жизнь, а воображаемый Гитлер - это его собственный внутренний голос, персонифицированный в виде героя Адольфа Гитлера. Да и как иначе? Он ведь вождь и вся Германия, простите, буквально надрачивает на него, по крайней мере внешне, а кроме внешнего, как мы оговорились выше, мальчик ничего и не видит. От сложностей он огражден. Поэтому воображаемый друг Адольф Гитлер - это альтер-эго героя, которое всегда готово поддержать, утешить и предложить лучшее решение. Друг, который всегда на его стороне. При этом воображаемый Адольф является персонификацией простых детских выборов. Каждый раз, когда Джоджо сталкивается с необходимостью увидеть реальность (например, что убивать кролика - жестоко, и поэтому он не стал этого делать, но что при этом он хочет популярности и признания, но не добивается их и в глазах старших товарищей выглядит слабаком и так далее), выдуманный Адольф помогает ему интерпретировать эту реальность в свою пользу вместо того, чтобы увидеть ее такой, какая она есть. В пользу этой версии (которую, с моей точки зрения странно даже называть "версией", настолько она очевидна) говорит и то, что как только реальность перестает давать Джоджо шанс на мистификацию, и его поведение и поступки становятся причиной реальных возможных проблем, воображаемый Гитлер практически исчезает из сюжета. Так же очень характерной чертой, символизирующей победу и взросление героя, становится именно тот момент, когда воображаемый Гитлер возвращается и требует от Джоджо оставить еврейскую подружку и надеть обратно повязку нациста, а Джоджо отказывается и выпинывает Адольфа в окно, навсегда избавляясь от его присутствия. Это момент реального осознанного выбора героя в пользу настоящих действий и открытых глаз, в пользу сложности мира и готовности принимать его таким, какой он есть, даже если он очень жесток. "Сегоня, Йоханесс Бетцлер, ты должен сделать все, что можешь" - говорит герой, глядя на самого себя в зеркало. Он впервые обращается сам к себе, к настоящему себе, хотя раньше все фразы обращения в самому себе шли именно через воображаемого Адольфа.

Что же становится проводником для героя (и для нас, зрителей) из мира комедии в мир трагедийной реальности, которую Вайтити удается показать без малейшей капли крови и обычных для подобных тем сцен жестокости? Это еврейская девочка, которую прячет у себя на чердаке мама Джоджо в исполнении Скарлетт Йоханссон. По-началу, когда Джоджо обнаруживает девочку - Эльзу - он все еще играет в большую детскую мистерию, придумывая мир страшных жидов-демонов, которые спят вверх ногами, как летучие мыши, проходят скврозь стены, читают мысли нацистов и живут в пещерах. И Эльза подхватывает игру. В той же мистической манере, в котрой приятели рассказывают вам страшилки под одеялом, когда вожатые давно спят, она повествует о еврейском народе всякие сказочные байки из склепа, выдумывая их на ходу. Игра заходит так далеко, что герои вдвоем даже делают целую книгу этих хоррорных сказочных сюжетов, над которой ржут сами нацисты, восхищаясь фантазией мальчика.
Однако одновременно с тем, как разворачивается игра, разворачиваются и другие события, в которых Джоджо приходится принять участие - в дом к Джоджо приходит гестапо с проверкой и находят Эльзу. Это первое столкновение Джоджо со страшной и трагичной стороной той реальности, в которой он живет. Точнее, столкновение-то не первое, но первое такое, в котором его конкретные действия могут реально повлиять на ход их с мамой жизни, которая, кстати, к этом моменту вот уже некоторое время как исчезла из повествования, а мы это даже не сразу замечаем, сосредоточенные на происходящем с самим Джоджо.

Кстати, а куда же делась мама? В какой-то момент она просто исчезает и мы не задаемся вопросом, случилось ли с ней что-то или просто, наблюдая за внутренним миром ребенка, нам ни к чему видеть в нем родителей - далеко не всегда они там нужны и вообще присутствуют. И только когда наш мальчик выходит на площадь за голубой бабочкой (и откуда в зимнем Берлине голубая бабочка? Уж не отголосок ли это все еще живого, хоть и хрупкого, умирающего уже фантастически-сказочного мира Джоджо?) и носом наталкивается на мамины туфли, болтающиеся на уровне его лица, мы понимаем, что героиню Йоханссон повесили. Она умерла. Совершенно по-настоящему была поймана гестапо и казнена за помощь подпольной еврейской организации. Но все это за кадром, а в кадре лишь рыжий десятилетний мальчик, обнимающий мамины синие ноги, рыдающий, не в силах, но вынужденный прямо здесь и сейчас принять огромный кусок непоправимой реальности - его мама мертва. С героем за один присест вынуждены проглотить этот кусок и мы. И его бритвенная острота сотрясает наши внутренности так пронзительно сильно именно потому, что мы не видели никакой предыстории, никаких мучений, моральных выборов, жестокости, героизма или слез. Мы видим свершившийся факт, за которым моментально разворачивается огромный трагический пласт, и мы вынуждены принять его весь сразу, целиком, без всяких условностей и подготовки. Принять так, как приходилось принимать эту невозможную, непоправимую реальность людям, столкнувшимся с нею. Потрясает он так сильно еще и на контрасте с тональностью всей предыдущей части, тональностью полу-сказочной, комедийной, в которой с героями не может произойти ничего уж слишком плохого, ничего непоправимого. При том, третьим пластом (и как можно только говорить, что фильм Вайтити плоский? Я уже в одной сцене разматываю третий пласт смыслов) идет то, что и сама мама Джоджо представала перед нами, как персонаж также полу-сказочный, не совсем реальный. Добрая, любящая сила, способная уберечь ребенка от зла своей добротой и любовью даже в нацисткой Германии. Она шутит, танцует и веселится, у нее невероятное чувство юмора и она разыгрывает со своим сыном фантасмагоричные милые сценки, она катается с ним на велосипедах и водит его к реке, появляясь почти всегда только там, где, кажется, нет места трагедии. И к тому же она невероятно, сказочно красива. Кажется, что сказка сама сопровождает ее, и там, где она, отсутпает жестокость - но нет. Вот ее тело в синем плаще и красных туфлях висит на виселице среди других тел, и больше она не появится перед нами на экране даже в виде воспоминания. Жестокая реальность победила и доброту и любовь.

Именно с этого момента из фильма окончательно исчезают комедийные и сказочные мотивы и он становится предельно бытовым. Мы видим, как Джождо ищет еду в мусорных баках, как он собирает металлолом и пытается всячески выжить, десятилетний ребенок, зимой в Берлине 45-ого года, на попечении которого, к тому же, находится скрывающаяся еврейская девочка.

Есть в фильме и еще один неподражаемый герой, который, наряду с Гитлером, играет в совершенно открытую клоунаду уже чуть ли не на уровне маски-шоу с тем лишь отличием, что Гитлер - воображаемый персонаж, а капитан вермахта Кленцендорф в исполнении Сэма Рокуэлла абсолютно реален. Впервые мы сталкиваемася с ним в самом начале фильма. Он руководит тренировочным детским лагерем организации Юнгфольк и появляется перед нами пьяным в какаху и совершенно не стесняющимся в манере грубого стенд-апа объяснять как детям, так и зрителям, что все, чем они тут занимаются, чушь, ересь и буффонада, но он будет следить за тем, чтобы все занимались этим абсолютно всерьез. Весь эпизод с лагерем - это в принципе одна большая буффонада, гиперболизация и гротеск, и возглавляет его капитан Кленцендорф. Закономерно, что и заканчивается этот эпизод гротескно-героическим прыжком Джоджо вместе с кривляющимся Гитлером над залегшими в канавах товарищами, в котором Джоджо выхватывает из рук Клецендорфа гранату, после чего ей же случайно и подрывает сам себя.
Вообще, если мама Джоджо, Рози, олицетворение сказки, то Кленцендорф - олицетворение гротеска самого низкого клоунданого пошиба. Он практически не человек, а выпяченный, выкрученный до предела штамп пошлости и неоригинального юмора в такой концентрации, которая уже переворачивает сознание и ты не понимаешь - это все еще шутка, или мы уже перешагнули за грань и теперь это новая нормальность. Он безобиден или он страшен? Он сошел с ума или все сошли с ума? Он постоянно пьяный, постоянно тупой, постоянно комично пафосный в самых ненужных местах и в общем скорее жестокий, что делает его страшным клоуном, а не веселым. Непонятно, то ли смеяться над ним, то ли бояться, то ли не обращать внимания.
Но чем дальше ты наблюдаешь, тем больше складывается ощущение, что пьянство и буффонада Кленцендорфа - это его собственный уход во внутреннюю Нарнию из мира, с реальной жестокостью которого он не может согласиться, но и бороться с ним не может, так как с одной стороны он капитан вермахта, а с другой скорее трусоват. Он, может, и не против казнить евреев, в согласии с политикой партии, о которой особо много и не размышляет, как солдат, но в том, чтобы посылать десятилетних детей в бой, он видит лишь предельную тупость и перебор через край системы, с которой, тем не менее не в силах совладать, да и не будет этого делать. Как у солдата у него есть свой свод непреложных правил, которые система нарушает, и ему приходится следовать этим нарушениям и более того, приводить их в исполнение. Именно поэтому в сцене, когда гестапо обнаруживает Эльзу в доме Джоджо, оказавшийся там Кленцендорф смотрит ее документы первым и, поняв, что девушка перед ним вовсе не старшая сестра Джоджо Инга, которой она представлется, говорит вслух: "Все верно. Смените фотографию, вы плохо на ней получились" и возвращает паспорт Эльзе. Когда, после ухода гестапо и Кленцендорфа, дети забираются на чердак, Эльза, трясясь от пережитой опасности, говорит лишь одну фразу: "Седьмого. У нее день рождения седьмого мая", имея в виду, что она неправильно назвала дату рождения Инги при допросе. До этой фразы мы не знаем о том, что Кленцендорф намеренно спас ее, мы видели только, как он проверяет документы и агрессивно допрашивает Эльзу. И снова тот же прием - не показано никаких душевных метаний, мук выбора, когда происходит что-то значимое в кадре, то, что привело к этому значимому, остается за кадром, и мы принимаем это постфактум, глотая кусок за куском.
Это первый эпизод, открывающий Кленцендорфа не с потешной, комедийной стороны, а со стороны человечности, со стороны человеческих выборов, существовавших во всех героических и не очень фильмах о нацистской Германии. И тем он сильнее, чем карнавальнее его образ, сложившийся у зрителя к этому моменту.
Однако этот поступок, как и положено в развивающемся сюжете, лишь первый, открывающий персонажа Рокуэлла, а значит, не самый все же сильный. Следующим этапом мы снова видим предельную комедийность - когда весь Берлин готовится к бою, Кленцендорф на полном серьзе цветными карандашами рисует новую форму для солдат вермахта, оборудованную перьями на шляпах ("для аэродинамики" - поясняет Кленцендорф Джоджо), посыпанную блестками ("для устрашения"), с развевающимсчя красным плащом, как у Супермена. Все бы ничего, эта сцена могла бы остаться одой глупости Кленцендорфа, если бы в последней, финальной битве за Берлин, в которой участвуют все, Кленцендорф не появился бы перед глазами попавшего в замес случайно Джоджо именно в этом костюме. Замедленная камера, передающая заторможенный взгляд ошарашенного происходящим Джоджо, только усиливает ощущение фантасмогоричности, и Кленцедорф в своем плаще, синих сапогах и развевающихся перьях предстает перед нами каким-то мифическим героем, почти полубогом, с улыбкой стреляющим из пулемета (или что там у него в руках). Мы даже не видим, в кого он стреляет - это не важно. Но поза его - абсолютно геройская, и сам он, наконец, стал тем аллегорическим воином, которым бы мог стать в лучшем мире, в том мире, где существовал бы хоть какой-то смысл, а если смысла нет, то стоит предаться фантазии до самых своих кишок, что Кленцендорф и делает.
Здесь явно прослеживается параллель между самим Джоджо и героем Рокуэлла. Оба они - и мужчина и мальчик - предпочитают мир своих фантазий. Но Джоджо в итоге делает выбор в пользу реального мира, а Кленцендорф наоборот - в пользу окончательного ухода в мир иллюзий, который сам и воплощает.
Впрочем, самый сильный - и при том последний - поступок Кленцендорфа показывает нам, что капитан Кленцедорф прекрасно понимает, в каком мире он живет, и в нем он делает свой последний реальный выбор: когда советские солдаты собирают всех начистов с улиц, включая одетого в китель Югенфолька Джоджо, чтобы расстрелять, Кленцендорф, понимая, что за этим сразу последует избиение и расстрел его самого, срывает с мальчика китель, толкает его, плюет в его сторону и кричит: "Проклятый жиденок! Уберите от меня этого жида!". Естественно, советские солдаты тут же бьют его, а Джоджо выгоняют со двора на улицу. Капитана Кленцендорфа волокут на расстрел, и мы видим его добрые глаза и последнюю улыбку в сторону Джоджо - он спас его намеренно. И хотя его все равно бы расстреляли, но он сумел использовать свою смерть так, чтобы спасти одну жизнь.

Надо сказать, что на моменте расстрела Кленцендорфа я ревела, не переставая, уже минут сорок, а может быть даже час. Хотя это нельзя назвать ревом, просто совершенно невозможно было сдержать слезы. При том, что никакой слезодавилкой этот фильм не является. Почему же их невозможно сдержать, откуда они появляются? Весь фильм снят в очень легкой тональности, в нем прекрасная музыка, даже современная, в нем много сказки и сказочности - почему он так пробивает все наши щиты? Дело как раз в моментах трогательной, пронзительной реальности, пробивающейся сквозь манерную сказочность формы. Первыми такими моментами являются сцены, в которых мама Рози прижимает к себе голову своего десятилетнего сына, когда он задает неудобные вопросы или строго призывает ее к ответу за недостаточную преданность нацизму. Эта, выраженная в одном бессильном нежном жесте, боль матери, неспособной объяснить собственному ребенку всю сложность мира - и не потому, что мир слишком сложен, а ребенок слишком мал, а потому что эта сложность мира и есть то, что его убьет, как только он познает ее. И вот она, уже подступает к ее сыну, и говорит с ней из его собственных уст, и это страшно - реальность требует от матери сдать ей собственного сына, свою кровь и плоть, и он не понимает, о чем он говорит, но реальность угрожает и смеется над ней - я все равно сильнее, я заберу его, видишь, я уже забрала его. И все, что может сделать Рози, это обнять, поцеловать затылок Джоджо, еще такой детский, такой вихрастый затылок ее беззаботного веселого ребенка, и разыграть перед ним возвращение его собственного отца, измазав лицо каминной сажей, смеясь сквозь слезы.
И дальше все сцены, в которых Джоджо сталкивается с реальностью, наблюдая за ней своими большими, непонимающими, голубыми глазами, действуют так же. Мы, как взрослые, видим, что реальность наступает. И мы, как Рози, бессильны остановить ее и сказать Джоджо: "Не смотри", "Не думай", "Все не так", потому что все именно так. И мы бессильны самим себе сказать - отвернись, забудь, не помни, не понимай. Это бессилие принятия неизбежного и есть то, что вскрывает нас так остро и с такой силой вонзается в наши раны, которые, кажется нам, почти затянулись. И оно же есть то, что заставляет нас ругать этот фильм или стараться не видеть того, как он сложен, искренен и без преувеличения велик. Мы потому так не хотим принимать его, что раны эти - не раны, а кровавое месиво, о котором мы можем говорить только если хорошо подготовимся - для того и нужны изнаальная трагичность или пафосность сюжетов, чтобы мы успели надеть хоть сколько-то брони. Обманчивая же легкость фильма не дает нам совершенно никакой подготовки, и от того еще больнее вонзается этот нож и проворачивается в червивых ранах прошлого, обнажая перед нами то, что это вовсе не прошлое и оно так и не пережито.

В итоге фильм, снятый Тайкой Вайтити, является совершенным, идеальным балансом между фантасмагорией, комедией и трагедией, смешанными ровно в той пропорции, чтобы добраться до самого человеческого в нас самым коротким путем.
Tags: рецензии
Subscribe

  • "В ее глазах", сериал 2021 г.

    Британский мини-сериал. Начинается как психологический триллер, а потом но в самом конце всплывает мистический замес, довольно изящно, кстати,…

  • "Побочный эффект", 2020 г.

    Тот случай, когда наши попытались снять хоррор "без западных штампов" и с глубоким психологическим смыслом. Получился недоартхауз, затянутый,…

  • "Батя", п/м 2021 г.

    Ну, такое себе. Все в восторге. Видимо, чисто из-за собранных воедино моментов ностальгии. Восторги все выражаются примерно одинаково - у меня такое…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments